Возлюбленная солнцем

п о э м а

проиллюстрирована  работами  
современного  польского

художника Кароля Бака

1

Наше прошлое будущим стало для моих одиноких непрожитых

лет. Я иду, оглушённый предчувствием сердца, по инерции

жизни  бесплодной.  Воспоминаний  тени  ложатся  на  мою

больную память, безгрешную и отрешённую. Так начинаются

каникулы забвения. Стоят деревья неведомо зачем, их раньше

глаз  не  замечал,  и  дождь  и  ветер  напоминают  палубу,

матросов; судьба и море — всё едино, и там и здесь я почвы

под собой не нахожу. И вот уже зима штурмует чёрный цвет,

и флаг выбрасывает белый, конец войне, сомненьям и трудам,

я продолжаю жить в оглохшем безнадёжном мире, и я сдаюсь

на милость победителя, ступившего на землю моей испуганной

души.

2

Когда  солнце  проводит  лучистым  смычком  по чернильной

 любви  луж  с  глазами  застывшего  неба,  начинает  звучать

долгожданная  песня  смиренной  листвы,  что  хранилась  в

темнице души, как предвестница чувств перелётных. И летит

колесница ветров в неприкаянный дом, где сейчас ты живёшь

по наитию памяти долгой и не хочешь увидеть в постаревшем

признании приглушённое солнце зимы.

3

От встреч, прочитанных судьбою наизусть и обезглавленных

осенней  гильотиной  ветра,  тень  остаётся  подёнщицей

воспоминаний бескровных вечеров, бегущих по одиноким

улицам дождей в неведомую жизнь, застывшую в зрачке

ночного неба.

 

4

Проходит солнце на ходулях по чёрно-белым  дням  любви 

и  циркулем  лучей  разлуку  нашу измеряет и в круг земных

забот берёт, и в этом солнечном плену, губительном для нас

обоих, сгорает ожиданье счастья. Не оправдали, не смогли,

и солнце разжимает руки, и рвётся круг событий близких.

5

И жди, и знай, что новый день предаст и удивит, пока

слеза   коровкой  божьей  по-черепашьи  проползёт  по

улицам твоих ресниц, ты крылья обретёшь, она взлетит, и

в отражении небесном застынет в пустоте раскрашенного

лета  предчувствием,  небытием,  восстанием  забытых

 ощущений. Беспрекословны и правда и любовь, когда,

повешенные на голых проводах ветров, они разгадывают

тайны бескровных вечеров и памяти и тишины

предчувствием размашистым, пером судьбы. Походкой

муравьиных мыслей неспешная приходит явь, бесстыжая

подёнщица, отставшая от времени не остановкой сердца,

а любопытством зелени, живущей над бездною осенней.

Упасть и возвратиться по принуждению мечты, к словесным

ангелам прильнуть, и к недотрогам сновидений прийти и

возложить цветы, и жизнь, так не похожую на жизнь,

увидеть и согласиться на пощаду.

6

Позднее, недавнее, раннее, забытое. Ты приставляешь

ухо к морской раковине и начинаешь прислушиваться

к стуку её сердца, постой, погоди, ты где, неужели тебя

нет рядом, зачем ты так, моё сердце, пугаешь меня? Не

вынуждай, если не успокоишься, достану тебя из груди

и, пока буду слушать сердце моей любимой, не верну

тебя домой. Я ухожу от памяти навсегда, зачем мне эта

путаница надежд и предчувствий, подслушанных небом

и подсмотренных моими воспоминаниями. Когда телефон

 наберёт мой номер, я не отвечу, притворюсь, что не слышу,

ведь это я себе звоню, хочу напомнить себе о тебе, будто

это ты случайно набрала номер своей памяти, и вот ты

уже у меня в руках. Подожди, я отвечу, и этот сигнал —

связующая нить между тем, что было, и чего уже не будет

никогда. И всё-таки это было, и сейчас оно во мне шаровой

молнией катится по венам и обжигает огненной страстью

свершившегося, случившегося, непозволительной роскошью

обладания в затонувшем сознании, где уже нет ни времени,

ни настоящего, где нет меня, есть только образ утраты,

неподвижная тень прошлого, запутавшаяся в паутине

размытых иллюзий.

7

Звезда упала и погасла, а тень её осталась жить и увязалась

за тобой оглохшей музыкой небес, той сокровенной тайной,

просьбой, утерянной до сотворенья, до обретения покоя,

постигшего цель паутины, летающей в саду сознания

переизбытком тишины. Ты клетка, безлюдная, совсем чужая,

и птичка, похоже, улетела, я помню, ты её душой звала.

8

Загадочная повесть твоих отчаявшихся глаз, зачитанная

сновидениями до сокровенного, до пробуждения над

пропастью разлуки, и ты летишь на солнечном воздушном

шаре в обыденную вотчину любви, в соломенную огненную

глушь, в твой безнадёжный сад, в ночной дозор несбывшихся

 воспоминаний и оставляешь страже лет, неразговорчивой

 и скучной, и память, и эхо нервное мгновений, сбежавших,

как и ты, из царства собственных сомнений.

9

Последняя жизнь. Ты всё себе простила и весточки от

радости не ждёшь, и прячутся звёзды, кроты наших снов,

 и землю ночного Бродвея взрыхляют. Пора уезжать из

осени в лето, а там уже рукой подать до радости весенней.

Ты выбрала меня по памяти предчувствий, по наставлению

судьбы, но это в настоящем прошлом такая малость, когда

всё рушится, теряется из виду и хочется забыть не то, что

было, а то, что будет после всех разлук.

10

Видишь ли, любимый, я не знаю, почему устала я любить, может, лето рано наступило и весна в цветении своём снежным вихрем пронеслась  над  головой  сединой  растраченных  событий. Я пытаюсь памятью любить, добротой привычки называю, те, что в прошлой жизни

на песке сказочными замками стояли. Не беда, что времени волна смыла их — я их заговорила, и они по-прежнему крепки, как антоновские яблоки в саду, что не падают на землю в сентябре. Только осень собственной тоской руки для разлуки разнимает, это так привычно в октябре на пути к стоянке, зимней спячке.

11

Непростительно тихо. На цыпочках время идёт для тебя, и

шумит, и топорщится, и галопом летит для меня. Ты ещё

молода, вечер сонной рукой не касается глаз твоих кротких.

В  той  далёкой  земле,  где  мечте  сиротливой  живётся

легко,  тебя нет,  и уставшее сердце носит будней наряд

неприметный и не знает, зачем в непроглядную глушь ты

идёшь по канату над пропастью детства — оступись, упади,

может, вспять потекут безымянные реки. Но стоят берега

и  несут  караульную  службу,  и  никто  не  сбежит  от их

пристальных взглядов, не пугайся, их нет, просто это судьба,

там,  и  здесь,  и  повсюду,  и  она  лишь  одна  измеряет

движения ход, каждый шаг, твой и мой,  в одну сторону

жизни, и смирения нет, есть инерция времени, вечный

бег беспристрастных минут, и колёсики крутятся, и скрипят,

и  жалеют  об  этом,  и  идут  по этапу  загадочных лет. Вот

и месяц антикварной улыбкой в позолоте и бронзе застыл

на  атласной  ночной  высоте  неба  наших надежд, рядом

звёзды, Млечный Путь задымился, эта выставка жизнью

зовётся, там и счастье при случае можно найти. Походи,

осмотрись, можешь стать экспонатом, лучше зрителем,

а впрочем, сама выбирай.

2011 год

Наедине с тишиной

Александр Коротко:

3 февраля 2009 года ушёл из жизни Павло Загребельный, известный писатель, которого ещё при жизни называли патриархом украинской литературы, гуманист, порядочнейший человек, фронтовик, журналист, тонкий ценитель и знаток поэзии, прозы, живописи. Бесконечно благодарен Павлу Архиповичу за участие и в моей литературной судьбе. Во время наших нечастых встреч он много говорил о творчестве, особо выделяя поэзию, позже написал предисловие к моей переведённой на украинский язык книге стихов «Знебарвлені сни», а в 2000 году со сцены Киевского театра Франко представлял нас с Беллой Ахмадулиной зрителям «Вечера поэзии на двоих». 

.

Не так давно, разбирая свой архив, я обнаружил письмо Павла Архиповича, датированное 2000 годом и по какой-то обидной случайности не прочитанное тогда мною. Это не просто образец частной переписки, а критический разбор стихов из той же переводной книги «Знебарвлені сни» и вышедшей в 1998 году книги «Рукоплесканье мёртвых рук».

  

                 

ЗАГОРОДНОЕ ВРЕМЯ ПАВЛА ЗАГРЕБЕЛЬНОГО

Эссе

Вся прожитая жизнь всего лишь повод вспомнить утраченные слова, жесты, несостоявшиеся встречи… Нет, конечно, встречи были, но их было настолько мало, что эта малость казалась прошлым, подвластным мистическим отголоскам, подавленным криком, приглушёнными оттенками простуженной осени, когда хочется продрогнуть и согреться холодной водкой, горячей картошкой с квашеной капустой, обменяться тишиной таинственных взглядов в предвкушении предстоящих ощущений не столько от увиденного и сказанного, сколько от чувственного молчания и невозможности поверить в своё существование в этом загородном времени, где дача с лабиринтами узких коридоров, столпотвореньем книг и картин, с креслом, подаренным Параджановым, великий повод подурачиться и наговорить глупостей. Мы не верили в происходящее, каждый из нас жил на своём облаке счастья, на вершине одиночества, и когда мы вырывались из плена слов, движений и земных подвигов, просящих о помиловании, о свидании с настоящим, приходило время и конвоировало нас, идущих навстречу друг другу. Кто нас бережёт? Только затонувшие корабли воспоминаний, лежащие на дне ночей в безбрежных морях вечности, куда свет проникает накануне звездопада, – звёзды всегда выбирают место своего падения и озаряют его небесным светом, но ангелы возвращают их вновь на небо, вместе с нами, не верившими в своё возрождение.

Павло Загребельный:

НАЕДИНЕ С ТИШИНОЙ

Поэзия – небезопасная вещь. Как пластиковая бомба. Вспомним Пастернака: «А строчки с кровью. Убивают. Нахлынут горлом и убьют». Сколько поэтов потерпели даже не поражение, а полный крах, осмелившись выступить не с одним и не с несколькими стихотворениями, а сразу с целой книжкой. Французы говорят: «Слова вянут после того, как они напечатаны». Наверное, Иван Франко знал эту истину, назвав свою лучшую книгу стихотворений-песен «Увядшая листва» («Зiв’яле листя»).

Оригинальность, я бы сказал, уникальность поэзии Александра Коротко – в ее едва заметной материальности. Это как нетканый шелк. Неписаные строки. Несказанные слова. Слова только в мыслях. Вот поэт подумал, и это передалось вам как намек, как откровение, как магия. Стихи не для чтения вслух, а для вбирания взглядом – и тогда они проникают в тебя, как предвечная суть, как обещание и надежда, ибо сотворение мира только грядет. Отсюда великая тоска по всему, чего еще не было, чего не произошло, о чем не говорилось. (Особенно в стихотворении «Я – тайна»). Эти стихи помогают жить не в мелочности и суете каждодневности, а в том громадном одиночестве, где мы остаемся людьми в наивысшем значении этого слова. Не издевательский рев ракет, не грохот солдатских сапог на государственных парадах, не занудное зудение политических лидеров с казенных трибун, а благословенная тишина иконостасов, синагог и человеческого одиночества. Тишина разлита в этих стихах, как божественный напиток.

«И прорастут слова в сознании моем молчанием твоим».

Так называемые модернисты считают, что стоит убрать из текста все знаки препинания – и ты уже модернист. На самом деле нужно убирать не точки и запятые, а препятствия между поэтом и читателем, между визуальным рядом и незримым проникновением в суть, между примитивной материей написанного, изображенного, традиционно обозначенного и самыми утонченными эманациями смысла, того, о чем Александр Коротко сказал необычайно точно – «Возникает религия слова».

Действительно так: религия слова. Сегодня нужна такая поэзия, которая уцелела бы даже тогда, когда сгорят все библиотеки мира, сохранилась в том наинадежнейшем хранилище, что зовется людской памятью, людским сердцем.

Пусть скажет об этом сам поэт в одном из своих, на мой взгляд, программных стихотворений «Симфония»:

Сколько нас, бесполезно живущих,

читающих в лицах на память заклинанья

веков и слышащих ветра тревожную ярость,

подвластную только угрюмым лесам,
парящих над бездной на крыльях таких

безучастных, как жизнь, облаков.
Чье имя всего лишь напев колыбельной

отчизны безумной, тот горький бальзам,

посмертный постскриптум, врачующий

душу от жажды событий, немеркнущий сон,

разбросанный по углам иконами воспоминаний,

где ангелы службу земную несут на паперти

вечности, где слово бесценно, где каждый

поклон отзывается эхом в поющих сердцах.

П. Загребельный 

31 октября 2000 г.

P.S.
Борис Пастернак. Когда хрущевские идеологические янычары третировали его за роман «Доктор Живаго», в одном из своих писем писал: «Искусство не доблесть, но позор и грех, почти простительные в своей прекрасной безобидности, и оно может быть восстановлено в своем достоинстве и оправдано только громадностью того, что бывает иногда куплено этим позором». Именно такую «громадность» я увидел в стихах Александра Коротко.

Загорелое лето

Стихотворения летнего цикла проиллюстрированы 

работами американского художника импрессиониста 

Фредерика Чайлда Хассама

 

* * * 

Солнце от радости не сбежит.  
Солнце бесстрастно, лениво и праздно.  
Солнце свободой своей дорожит
и музыкальной огненной фразой.
Солнце – оркестр струнных лучей  
над муравьиной жизнью отважной.  
Солнце у неба сидит на плече  
птицей вальяжной.

 

* * *

Мы жили в окружении друг друга,
носили ночи под глазами,
вдоль побережья замкнутого круга
катились волны белыми дарами.

Окном, горящим в сумраке рассудка,
луна казалась на просторах лета,
жизнь проплывала вдохновенной шуткой
по озеру блаженного рассвета.

ЯБЛОЧКО

Семейные дела,
слова вприсядку,
и шьёт дождей игла
воспоминаний грядку,
где ожиданий ряд
и перебор с друзьями,
а люди говорят –
пора бежать дворами,
прикуривать от звёзд
на летнем взморье
и знать, что сон-матрос

заснул в ночном дозоре,
в бушлате вздорном ветра,
в тельняшке волн и пены,
а моря километры
заката рушат стены,
и крепостное право,
что временем зовётся,
под белым флагом славы
на милость дня сдаётся.

* * *

Так далеко до возвращенья
в сугробы нежных облаков,
до ожидания прощенья
увядших каменных веков.

Какая тихая забота
всё вспомнить и забыть к добру.
Сегодня вторник, нет, суббота,
я дней не признаю игру.

Я перешёл границу света
отчаянно, так говорят,
была весна, настало лето,
и шаг уже до сентября.

Нетерпеливый иней падал,
никто не собирал росу,
и где-то за углом фасада
я встретил грустную осу.

Мы разминулись, было поздно,
укусы звёзд терзали ночь,
всё было хрупко, несерьёзно,
и сны пытались мне помочь.

 

 
* * *

На приисках солнца
старатели моют
золото лет,
а вечность смеётся,
и ангелы кроют
лучами соломы
крышу над домом,
где нас уже нет.

* * *

Поле  ночное  в  яблоках  света, страшно  ступить

Радость зовёт голосом ветра, лунной свечою, пламя
небес  чёрным-пречёрным  шёлком  дрожит, алчное
время, в небытие  звёзды  уходят, давка, толпятся.
Неужто так вечность прощается с нами в последние
дни уходящего лета и отправляется в путь за мечтой.

* * *

Прогретые солнцем камни воспоминаний остывают.
Лето, похожее на тень солнечных часов, напоминает
счастливое время. Где оно? Неужели спряталось в
спичечном коробке ночи? Открой его, и дни, словно
брёвна, что сплавляют по реке, унесут тебя в прошлое,
к родным берегам, и отсыревшие спички будут ждать
своего часа и согреют сердце красным теплом.